– Ты думаешь, я способна воровать у родных? – золовка выскочила из квартиры после моих слов

Я больше не могла молчать. Когда Анна, моя золовка, в очередной раз собралась уходить и повернулась к зеркалу в прихожей, чтобы поправить шарфик, слова вырвались сами:

– После твоего ухода у меня каждый раз пропадают деньги, – сказала я напрямую, глядя на ее отражение.

Анна замерла, на ее лице проползла тень обиды.

– Что?! – резко обернулась она. – Ты на что намекаешь?

– Ничего не намекаю. Констатирую. В прошлый вторник – пятьсот из кошелька в сумке. Позавчера – тысяча из ящика комода. И сегодня… – я махнула рукой в сторону кухни, – только что проверила – снова нет двухсот. А ты – единственная, кто заходит.

Ее глаза сверкнули.

– Так вот как ко мне относятся в этом доме, – прошептала она, хватая сумку. – Воровать у родных? Да я тебе… – Она не договорила, резко хлопнула дверью.

Подозрения копились неделями, но сказать прямо… Теперь все рухнуло. Я опустилась на стул, чувствуя себя гадко. Вдруг услышала шорох. Из-за угла вышла моя двухлетняя Лиза. В руках она сжимала несколько мятых купюр.

– Мама, смотри, какие красивые бумажки! – радостно сказала она. – Я их у тебя брала поиграть. Ты же разрешаешь брать бумажки для рисования? Вот я и брала… Хотела нарисовать домик для куклы.

Волна стыда накрыла меня с головой. Я смотрела на довольное личико дочери, на смятые деньги в ее маленькой руке.

– Лизанька… – прошептала я, подбирая слова. – Эти бумажки… они особенные. Без них мама не может купить хлеб или молоко. Их просто так брать нельзя.

Дочка нахмурилась, не понимая.

– Но они же красивые…

Я взяла ее на руки, прижимая крепко, пытаясь заглушить жгучую неловкость. Как я могла? Надо звонить, извиняться. Я крепче прижала дочь, готовая к долгому, трудному разговору с сестрой мужа.