Бабушка заявила, что выходит замуж в 71. Отец вышел курить, хотя бросил восемь лет назад

Моей бабушке семьдесят один. Последние три года она начинала почти каждый разговор одинаково:

— Помирать скоро буду, девонька. Все, что я могла я всё отдала, могу уходить спокойно.

— Ба, ну хватит, — отвечала я. — Ты нас всех переживёшь.

— Не переживу, — говорила она с удовольствием.

При этом она держала огород в двадцать соток и закатывала по сто банок огурцов. Человек, который собрался на тот свет как-то странно готовился к зиме.

Я тогда уже жила с Димой седьмой год. Мы не женились — «какая разница, штамп нам не нужен».

Всё началось в апреле: бабушка вернулась из райцентра с новым контактом в телефоне — «Гриша».

— Это кто? — спросила мама.

— Григорий Андреевич, — сказала бабушка. — Мы с ним в молодости... дружили.

— Дружили? — Мама подняла бровь.

— Дружили, — твёрдо повторила бабушка. — Сорок восемь лет назад. Он ко мне свататься приходил. А мать его сказала: «Эта тебе не пара, она из деревни». И он уехал в Куйбышев.

— А теперь что? — не поняла я.

— А теперь он вернулся. Жена умерла три года назад. Нашёл меня в Одноклассниках. Написал: «Нина, это ты?»

Больше она ничего не объясняла. Только телефон стал звонить по вечерам и бабушка, всегда громкая, вдруг начинала говорить тихо и смеяться так, как я не слышала никогда.

— Мам, тебе не кажется, что это странно? — спросила я.

— Странно — это прожить семьдесят лет и ни разу не спросить себя, чего ты хочешь. — Мама вздохнула. — Пусть развлекается. Лишь бы денег не просил.

Но он не просил денег. Он привёз ей саженцы, потом новую пилу, потом два мешка цемента и залил крыльцо, которое шаталось лет десять. Бабушка стояла рядом и командовала. Он слушался.

А в июне, за столом, когда все ели окрошку, бабушка положила ложку.

— Так, на день рождения подарков не дарите.

— В смысле? — Отец поднял глаза.

— Поздравите меня с другим событием.

— С каким? — Он усмехнулся. — С новой крышей?

— Со свадьбой, — сказала бабушка и вышла из-за стола.

Тишина стояла секунд десять. Потом отец откашлялся.

— Мама. За кого?

— За Григория Андреевича. За кого же ещё.

— Ему сколько лет?

— Семьдесят четыре. Он старше, но у него голова светлая и руки на месте — это важнее.

Отец покраснел.

— Мам, ты в своём уме? А папа?

— Папа десять лет лежит в могиле. Я его любила и всегда его помню. Но я живая, Серёжа. Живая. Слышишь?

Я никогда не видела отца таким растерянным. Он вышел курить, хотя бросил восемь лет назад.

Дальше стало хуже — в смысле, лучше. Она записала в блокнот сорок два человека. Позвонила в столовую. Заказала автобус для гостей из Куйбышева.

— А зачем автобус? — спросила мама упавшим голосом.

— У него двенадцать друзей. Они не доедут.

— Ба, а торт? — спросила я.

— Три яруса. И не белый, а розовый. Белый у меня уже был.

Платье она шила в ателье и никому не показывала до последнего. Потом позвала нас в гостиную.

Она вошла, и я почему-то засмеялась. Стоит моя бабушка, семьдесят один год, в сиреневом платье до пола, с фатой, которую сама приколола к седым кудрям, и улыбается на все свои золотые зубы.

— Ну чего вылупились? — спросила она.

— Ба, — только и сказала я. — Тебе идёт.

— Ещё бы. Я в нём на примерке час стояла и плакала. Думала, не доживу.

Вот тут я поняла, что всё это время смеялась не над бабушкой. Над собой.

Свадьба была в июле, во Дворце бракосочетаний. Двенадцать его друзей, сорок наших, трехъярусный торт с розами и гармонист. Бабушка танцевала «Смуглянку».

А ночью, когда все разъехались, я вышла во двор за телефоном и увидела её у беседки. Она держала портрет деда и говорила с ним.

— Ну вот, Паша. Не сердишься? — тихо. — Ты ж знаешь я одна жить не умею. Ты у меня сорок лет был, а потом тебя не стало. — Помолчала. — Он хороший, Паш. Не ты, конечно, но хороший.

Я стояла в темноте и не дышала.

— Катя? — заметила она меня. — Чего не спишь?

— Ба, а тебе не страшно? В семьдесят лет всё менять?

— Страшно, — сказала она. — Только я, девонька, вот что поняла. Страшно — это когда сидишь и ждёшь, пока тебе разрешат. А я уже всех дождалась. — Она кивнула на портрет. — И себя тоже.

Домой мы ехали с Димой по пустой трассе. Я смотрела в окно и вдруг сказала:

— Дима. А почему мы не женимся?

Он засмеялся — привычно, легко, как всегда.

— Ты чего? Насмотрелась?

— Насмотрелась, — согласилась я.

С тех пор прошло четыре года. Бабушка по-прежнему говорит, что скоро помрёт, только теперь с другой интонацией — как люди говорят «пойду поставлю чайник». А Григорий Андреевич по-прежнему слушается.

На прошлой неделе я подарила ей открытку: «С годовщиной, ба».

Она прочитала, кивнула и спросила:

— А у тебя-то когда?

— Пока никак, ба.

— Ну, — усмехнулась она, — у меня тоже сорок восемь лет было «никак».