Мама звонит каждые полчаса и плачет, что я её бросила. Я уехала за три тысячи километров и не вернусь

Телефон зазвонил в семь двадцать три. Я как раз завязывала Кирюхе шнурки. На экране «Мама», и у меня внутри всё упало: в это время она не звонит просто так.

— Ты знаешь, что я сегодня не спала? — вместо «здравствуй». — Всю ночь болело сердце. Лежала и думала: умру тут, и никто не узнает, пока соседи не почуют.

— Мам, ты была у кардиолога в четверг?

— Какой кардиолог, дочка. Ты за три тысячи километров, тебе какая разница.

Три тысячи километров — от её окна до моего. Питер и городок в Свердловской области, где я выросла, где она живёт одна в двушке на пятом этаже без лифта.

Кирюха дёрнул за рукав: «Мам, опоздаем». Я сказала, что перезвоню.

— Конечно, тебе всегда некогда.

Мне сорок один. Я уехала в двадцать шесть лет и с тех пор не возвращалась. Пятнадцать лет. Тут работа, которую я люблю, муж, второй класс у сына, ипотека на двенадцать лет вперёд.

А там — мама.

Я звоню каждое воскресенье, в десять утра, по расписанию. И раз в две недели она звонит сама — вот так, утром, с новостями о здоровье.

— Мам, переезжай. У нас есть комната, ты видела.

— Видела. У тебя там шкаф и гладильная доска.

— Шкаф уберём.

— Не поеду. Здесь мой дом, здесь я хоть кого-то знаю.

Она не знает тут никого. Это я тоже знаю.

— Тогда давай наймём сиделку. Просто чтобы приходила помогала по хозяйству, за лекарствами ходила.

— Чужих в доме не будет. И деньги не трать, у тебя ребёнок.

— Мама, я могу...

— Ты можешь. А я не возьму.

Сорок минут по кругу. Я предлагаю — она отказывается и обижается. Потом: «Ладно, беги, у тебя же дела», и кладёт трубку раньше меня.

Я плачу ей каждый месяц: восемнадцать тысяч плюс лекарства. В прошлом году меняла окна — старые продували так, что зимой на подоконнике был иней. Потом холодильник, потом зубные протезы, потому что она год не могла нормально есть.

Я даже считала как-то: за пять лет вышло около двух миллионов. Не чтобы похвастаться. Хотела понять, помогаю ли я вообще. Получалось, что помогаю.

— Сколько ты на меня потратила, — сказала она про окна. — Лучше бы приехала.

— Я приезжаю, два раза в год.

— На три дня как гостья.

Она права, и это невыносимо. Я и правда гостья.

Однажды я нашла у неё в тумбочке блокнот. Список: «Позвонила Лена — четверг. Позвонила — суббота». Она записывала каждый мой звонок, будто вела отчёт.

— Она боится, что ты забудешь, — сказал муж.

— Я звоню дважды в неделю.

— А она записывает. 

Он всегда так говорит. И всегда прав, и от этого только тяжелее.

В июле я приезжала. И там она сказала:

— Я тебя одна растила. Помнишь?

Помню. Как она шила мне выпускное платье из собственного, перекроенного. Как мыла по ночам полы в столовой. Я это в себе ношу, оно никуда не исчезнет.

— А ты меня бросила, — сказала она.

— Я не бросила, я уехала в другой город.

— Это одно и то же.

Я вышла на балкон, села на табуретку между её геранями и сидела, пока не замёрзла. Потом вытерла лицо, вернулась и мы ели суп, а она рассказывала про соседку.

Три недели назад она упала.

— В магазине, с пакетами. Доползла до подъезда, а на пятый этаж подняться не могу, сижу на ступеньке и плачу.

— Скорую вызвала?

— Мне не в больницу, мне нужно чтобы кто-то рядом постоял.

Я открыла поиск билетов. Ближайший — через четыре дня, с пересадкой, двенадцать часов.

— Мам, я буду в четверг. Продержись, пожалуйста.

— Не надо, — сказала она. Это хуже любого «приезжай».

— Как не надо?

— Слетаешься на два дня, посмотришь на меня, вздохнёшь и уедешь. Я это уже знаю.

— Я приеду и останусь на неделю.

— А на две недели можешь?

Я молчала. Она знала ответ.

— Вот и я про то. Иди, дочь. Работай.

Она положила трубку, а я осталась стоять у окна.

Вечером муж сказал:

— Ты не сможешь решить это за неё. Она сама выбрала.

— Она не выбирала. Она боится.

— Все боятся. Но она боится так, чтобы ты тоже боялась.

Я легла на кухне на диван, укрылась пледом, в котором Кирюха ещё в люльке спал. И лежала, пока за окном не стало совсем светло. Потом встала и написала заявление на неделю отпуска — за свой счёт, без объяснений.

Утром позвонила сама.

— Мам, я приеду в четверг, на девять дней. Хочешь — поедем к нам, я смотрела, есть квартира рядом с садом.

Она помолчала.

— Соседка опять воду горячую отключила. Поговори с ней, ты умеешь.

Я поговорила. Соседка включила.

Мама позвонила через час. Голос спокойный, почти весёлый.

— Ну вот, ты же можешь, когда хочешь.

А вечером опять:

— Мне так одиноко, доченька.

Мы ходим по кругу пятнадцать лет. Я знаю, что не выиграю, но и не сдаюсь. Я звоню в воскресенье в десять, и когда она берёт трубку, я говорю: «Здравствуй, мам», как будто всё в порядке у нас обоих.

Иногда это даже правда.