Муж дружит с бывшей. Я ревновала, пока она не прислала мне фотографию

За ужином Денис засмеялся в телефон и сказал: – О, Ленка пишет. В июне приезжает, на конференцию. Надо вас наконец познакомить.

Я спросила, кто такая Ленка, хотя знала ответ. Мехмат, четыре года, общага, общая кастрюля макарон и кипятильник, который однажды рванул. Расстались, когда она уехала в Питер. Он рассказывал об этом так, как рассказывают про первую работу: без боли, но с уважением к деталям.

– Познакомь, – сказала я и улыбнулась.

Мне тридцать пять. Я не устраиваю сцен, это некрасиво. Я вежливо улыбаюсь, а потом три ночи не сплю. Всю ночь я думала: четыре года. Не три месяца за ручку. Четыре года – это поездки, болезни, ссоры, примирения. Это целая страна, где я не жила.

До июня оставалось полтора месяца, и все полтора я готовилась к встрече, как дура. Купила рубашку. Отрепетировала перед зеркалом три темы для разговора.

Один раз я почти сорвалась: открыла его старый альбом «ВКонтакте» – тот, что с 2009 года, с фотографиями в плохом качестве, половина со вспышкой. Пролистала до конца, всё нашла, всё рассмотрела, закрыла ноутбук. Потом открыла снова.

Она оказалась лучше, чем я боялась. Это худший вариант, вы знаете. Если бы она была глупой или крикливой, я бы выдохнула. А она вошла в мою кухню, поставила на стол торт и сказала:

– Катя, я так рада. Он мне все уши пропел, и я, честно, уже начала ревновать. И засмеялась.

Мы просидели четыре часа. Она ела торт и хвалила его. Сказала, что у меня красивые руки. Спросила про мою работу и слушала так, будто я рассказывала что-то важное.

А потом Денис вышел на балкон, и она вдруг сказала: – Знаете, я когда-то думала, что мы с ним поженимся. – Да? – Ага. У нас даже имена для детей были придуманы.

Мы засмеялись обе, и я поняла, что она говорит это не чтобы меня уколоть. Она просто говорит правду, потому что мы вроде как теперь дружим.

Вот это и было самое неприятное. Я не могла её ненавидеть. Мне не с кем было воевать: враг оказался приятной женщиной с тортом.

Хуже стало, когда стемнело. Мы сидели втроём, и они вспоминали. Не меня – друг друга.

– А помнишь, как Саныч на пару с кастрюлей пришёл? – А помнишь, как мы на поезд опаздывали и ты кроссовки в вагоне оставил? – А помнишь, как...

Они вспоминали и смеялись. Не назло. Они даже поворачивались ко мне и объясняли, кто такой Саныч. Но я сидела и слушала радиоспектакль на чужом языке. У них было «мы», которому одиннадцать лет и в котором меня нет.

Ночью, пока Денис провожал Лену до такси, я позвонила Вике — единственной подруге, которая скажет как есть. – У тебя есть повод для ревности? – спросила она. – Нет. – Тогда в чём проблема? Я не смогла объяснить. Проблема была не в Лене. И не в Денисе. Проблема была в том, что прошлое нельзя отменить, в него нельзя вписаться и у него нельзя выиграть. Оно уже случилось.

Когда он вернулся, я сказала: – Знаешь, что обидно? – Что? – Я не тебя к ней ревную. Я ревную тебя к тому, что было до меня. У тебя там целая жизнь, и вы помните её вдвоём. А я слушаю и киваю.

Денис помолчал. Он из тех, кто легко чинит всё в доме, но ломается, когда надо произнести больше двух предложений про чувства.

– Ты сейчас жалуешься, что у меня было детство, – наконец сказал он. – Ну примерно. – А у тебя его не было?

И я зависла. У меня было. Была своя общага, своя компания, свой парень, который писал стихи, и своя история, которую я ему никогда не рассказывала, потому что мне казалось, что это неинтересно.

– Было, – сказала я. – Я просто не рассказывала.

Мы просидели до трёх ночи, и я рассказывала. Про то, как мы сбегали с пар в кино, про парня, который писал мне стихи и оказался идиотом, про то, как я первый раз в жизни напилась и пела в переходе.

Он слушал и ржал. Переспрашивал имена: «Погоди, это тот самый, который потом женился на твоей однокурснице?»

А через неделю Лена уехала и через два дня прислала мне фотографию. Старую, отсканированную, с датой в углу. Худой парень в огромной футболке, с дурацкой чёлкой, стоит с батоном в руках и улыбается так, будто выиграл в лотерею.

«Нашла в старом альбоме. Это он на третьем курсе. Пусть у вас будет».

Я смотрела на неё долго. Ревности не было. Была нежность. И смешно: ну что ты за дурак с батоном.

Я распечатала фотографию и повесила на холодильник. Пришёл Денис, увидел и сказал: – Боже, убери этот ужас. – Не уберу.

Он смирился. Иногда снимает её с холодильника. Я вешаю обратно. Так и живём, с батоном. И, кажется, впервые мне не хочется никого проверять.