Муж подарил маме серьги с бриллиантами. Мне на день рождения перевёл пять тысяч рублей

Восьмого марта в восемь утра пришло сообщение: «Любимая, с праздником!» и перевод на три тысячи. Без комментария.

В девять позвонила коллега.

— Юль, а это чей букет в приёмной у Веры Сергеевны? Розы, пионы, что-то ещё. Огромный.

— Никитиной мамы.

— А. — Пауза. — А тебе?

— Мне денежный перевод.

С Никитой мы познакомились на конференции. Он был из тех редких мужчин, которые не рассказывают о себе, а спрашивают. Чем я дышу, чего боюсь, почему у меня на левом запястье шрам. Я потом полгода удивлялась, что кто-то запомнил про мой шрам.

Странность я заметила на третьем месяце. В девять вечера он извинялся, выходил на балкон и говорил с мамой. Не пять минут — сорок. Каждый день. Даже когда мы были в Сочи.

— Она одна, — сказал он. — Ей важно слышать, что у меня всё хорошо.

Логично. Я решила, что мне повезло: мужчина, который любит мать.

С подарками всё стало ясно на её юбилей. Ресторан, тридцать гостей, тамада. Он подарил ей серьги с бриллиантами. Я видела чек, потому что он искал его по всей квартире.

Через месяц был мой день рождения. Он перевёл пять тысяч: «Купи себе что-нибудь красивое».

Я тогда не выдержала.

— Никит, скажи честно. Почему маме — серьги, а мне — «купи себе»?

— Потому что ты молодая, у тебя всё впереди. — Он смотрел спокойно. — А у неё никого не осталось, кроме меня.

— А у меня что осталось?

— Ты не сравнивай. Это разные вещи.

И это повторялось. На Новый год она получила шубу. Я — мультиварку. На её день рождения — путёвку в санаторий. Мне — сертификат в «Летуаль» на две тысячи.

Я не просила бриллиантов. Я просила, чтобы кто-то заметил, что я есть.

В мае я поехала к Вере Сергеевне отвезти лекарства. Она просила повесить полку, и я полезла в кладовку за дрелью.

Дрель стояла рядом с коробкой от обуви. Коробка была подписана её рукой: «Никита».

Я открыла.

Там лежали серьги с бриллиантами — в футляре, с биркой. Шарф, сложенный так, как складывают в магазине. Сертификат в спа, просроченный два года назад. Духи, нетронутые. Десять лет подарков, ни одной вещи из которых она не касалась.

А сверху — тетрадка в клетку, школьная. Столбики цифр и даты: «2019 — 240. 2020 — 380. 2021 — 500». И последняя строка: «На квартиру Юле и Никите».

Я сидела на полу в кладовке, когда она вошла.

— Ты нашла. — Она не испугалась. Села на табуретку. — Я думала, ты раньше догадаешься.

— Вера Сергеевна, что это?

Она долго молчала.

— Юля, я скажу тебе вещь, которую двадцать лет не могу сказать своему сыну.

— Скажите.

— Я не просила ни одного из этих подарков. Ни одного. — Она посмотрела мне в глаза. — Я просила его приезжать. Он приезжает с пакетами. Я говорю: «Никит, не надо». Он не слышит.

— Почему?

— Потому что ему двенадцать лет, и он до сих пор думает, что это он виноват. — Она вытерла руки о фартук. — Когда ушёл его отец, я месяц не вставала с дивана. Просто лежала. А он, дурак маленький, приносил мне то конфеты, то цветы с клумбы, то свою стипендию. Думал, если будет приносить — я не умру.

— Он вам сорок минут каждый вечер рассказывает, как прошёл день.

— Знаю. — Она вздохнула. — И я слушаю. Потому что если скажу «не звони», он решит, что я его бросила.

— А подарки?

— У меня в кладовке десять лет его вины. — Она кивнула на коробку. — Не могу выбросить, он обидится. И надеть не могу, потому что не хочу. Он не мне это покупает, Юля. Он покупает свое спокойствие.

— А деньги?

— Откладываю. — Она закрыла тетрадь. — Я всю жизнь в бухгалтерии. Ты думаешь, он сам накопит?

В тот вечер я приехала домой и не стала говорить про серьги.

— Никит, можно вопрос?

— Мм.

— Чего ты боишься, если купишь мне цветы?

Он поднял голову от ноутбука и долго молчал.

— Я не понимаю вопроса.

— Понимаешь.

Он вышел на балкон.

— Мне было двенадцать, — сказал оттуда, не оборачиваясь. — Мама лежала и смотрела в стену. Я приносил ей цветы, а она даже не поворачивалась. Я тогда решил, что, если буду приносить больше... — он замолчал. — Я до сих пор так делаю.

— И поэтому мне три тысячи?

— Получается, да. — Он сел на пол, спиной к перилам. — Прости.

 

Я не скажу, что сразу стало хорошо. Мы год ходили к психологу.

Он до сих пор звонит матери каждый вечер. Теперь  разговаривают по десять минут. А она записалась на танцы и иногда ей некогда.

А в этом году на Восьмое марта он подарил мне гвоздики. Пять штук, в целлофане, перевязанные лентой. Он их сам выбрал, впервые в жизни.

— Я не знал, какие брать, — признался он. — Там были розы, но я подумал...

— Правильно подумал, — сказала я.

Это был самый некрасивый букет в моей жизни.

Я поставила его в банку и оставила на столе на две недели, пока не засох.