Муж уехал на месяц. Я сказала «справлюсь» и на двенадцатый день сдалась

В марте Игоря отправили в командировку на месяц. Я сказала «езжай» раньше, чем он договорил. У меня в телефоне список покупок по категориям, будильник на стоматолога и ребёнок, который сам застилает кровать — правда, потом перестилаю я. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Это моя главная профессия.

Первые три вечера были почти праздником. Я спала поперёк кровати, ела мороженое из ведёрка, смотрела сериал про любовь, который он называет «твоя ерунда». Тёма засыпал в девять и дальше наступала такая плотная, гулкая тишина, что я слышала, как тикает холодильник.

На четвёртый день потекла стиральная машина.

Я загрузила постельное бельё, ушла пить чай и вернулась на звук: вода текла по стене и собиралась под плиткой. Полотенца ушли все. В час ночи я вычерпывала её ковшом в ведро, чтобы не залить соседей. Мастера не вызвала: «Пока не стираю — дотерпит».

Стирка копилась девять дней.

На шестой день Тёму сняли с садика с температурой. Я отменила три встречи, написала заказчику: «Форс-мажор, ребёнок болеет». Он ответил «ок» без точки. Спасибо, Андрей Викторович, я всё поняла про эмпатию.

Три дня мы жили в одной комнате: он — под одеялом с мультиками, я — с ноутбуком на коленях. Работала по ночам, днём варила бульон, который он не пил, и доедала его сама, стоя у плиты.

Игорь звонил каждый вечер в девять.

— Ну как вы? — спрашивал он.

— Всё нормально, — говорила я. — Лечимся.

Что я должна была сказать? «Мне тяжело»? Он не отдыхать уехал. Он вставал в семь и ложился в полночь.

На двенадцатый день я перестала мыть посуду.

Не демонстративно. Просто в половине двенадцатого я посмотрела на раковину, полную тарелок, и поняла: физически могу — а внутри кто-то тихо и твёрдо сказал «нет». Я развернулась и легла на диван.

Утром заказала одноразовые тарелки, триста штук. Курьер смотрел на меня, как на человека, который сдался в тридцать шесть лет, и был недалёк от истины.

Я лежала и смотрела в потолок. В углу у люстры было пятно. Я никогда его раньше не замечала. Думала: плесень или грязь? И если плесень, надо выводить, но я не буду. Не сегодня.

В ту ночь я наступила на деталь конструктора. Босиком, в темноте, на самый острый угол. Села на пол и заплакала — от боли и от всего сразу.

Позвонила мама.

— Как вы?

— Нормально, — сказала я. — Справляюсь.

— А я тебя одна вырастила, — сказала она. — И ничего.

Она положила трубку. Я стояла с телефоном и думала: мам, а что «ничего»? Слёзы в ванной при выключенном свете? Чай вместо ужина?

На следующий день она приехала без звонка, с кастрюлей, в старом пальто.

— Ты когда ела последний раз? — спросила она с порога, даже не поздоровавшись.

— Мам, всё хорошо.

Она прошла на кухню, поставила кастрюлю, долго смотрела на раковину. Потом сняла пальто и включила воду.

— Мам, не надо, я сама.

— Сиди, — сказала она. Это «сиди» было впервые не «отойди, ты гость», а «дай мне».

Она мыла посуду молча минут сорок. Я смотрела ей в спину.

— Я в девяносто третьем так же сидела, — сказала она наконец. — Отец твой уехал на полгода, ты в садик ходила, я на двух работах. У меня посуда стояла неделю. Пришла соседка Зина и вымыла. Я потом ей год в глаза смотреть не могла.

— Почему?

— Стыдно было, что она видела.

— А зря, — сказала я.

— Зря, — согласилась она. И вдруг, не оборачиваясь: — Я когда говорю «я одна и ничего» — я не тебя воспитываю. Я себя успокаиваю. Будто если у меня получилось, то и у тебя обязано.

Мама прожила у нас три дня: забирала Тёму из садика, варила суп, читала перед сном, командовала. Игорь вернулся на двадцать девятый день с пакетом подарков, которые никто не просил. Вошёл на кухню, увидел одноразовые тарелки, пятно на потолке, маму в моём халате — и понял без слов.

— Ты почему не сказала, что не справляешься?

— Потому что считаю, что я должна справиться.

— Кто так считает?

— Мама и я.

Он сел напротив и долго молчал.

— Если бы ты сказала, — произнёс он, — я бы вернулся. Или нашёл кого-то. Но я не умею угадывать, Лена. Ты всегда бодрая в трубке.

— Знаю, — сказала я. — Это не ты. Это я. Я даже себе боюсь признаться, что устала, — а тебе говорю «всё нормально».

— Давай так, — сказал он. — Если ты скажешь «у меня красный свет», я бросаю всё. Даже если совещание, даже если я в другом городе.

— А если я не скажу?

— Тогда я буду спрашивать. И не «как вы», а «как ты».

Стиральную машину починили. Пятно оказалось грязью. А одноразовые тарелки я не выбросила — сто сорок семь лежат на верхней полке.

Как напоминание: до «красного света» у меня было двенадцать дней.