— Только не смейся, — сказала сестра и поставила передо мной плоскую коробку, перевязанную бечёвкой

День рождения начинался хорошо. Стол был накрыт, гости пришли вовремя, муж впервые за много лет не спрашивал куда ставить салатник, а просто уносил его туда, куда надо. Я надела блузку, купленную без примерки, и она села идеально. Выпила первый бокал и решила, что сорок семь — возраст, в котором уже можно не делать вид, что тебе тридцать пять.

А потом сестра вынесла коробку.

Внутри лежал сертификат: неделя в маленьком городе на Волге, мастерская в бывшем купеческом доме, шесть дней живописи с утра до вечера, старый художник, который, судя по описанию, не любит разговаривать. Под сертификатом — набор акриловых красок, двенадцать тюбиков, ещё в целлофане.

Я смотрела на них секунд пять.

— Это живопись, — сказала я.

— Да! — сестра просияла. — Я нашла это ещё в августе. Там всего восемь человек в группе, сад, веранда, кормят три раза в день.

— Соня, но я не рисую.

— Ты рисовала раньше.

— Мне было семнадцать.

— Ну и что. Мне было тридцать девять, когда я впервые села на мотоцикл.

Я положила сертификат обратно в коробку. Очень аккуратно, потому что надо было чем-то занять руки.

— У меня в октябре отпуск, — сказала я. — Я собиралась разобрать шкаф и у Кирилла сессия.

— Кирилл сдаст сессию без тебя.

— Он не поест нормально.

— Игорь сварит макароны, ему сорок девять лет, — сестра говорила всё так же легко. — Он справится с кастрюлей.

Муж, который сидел рядом и всё слышал, накрыл мою руку своей. Жест означал поддержку и одновременно «пожалуйста, не начинай».

— Хороший подарок, — сказал он бодро. — Там, говорят, воздух отличный.

— Отличный, — подтвердила Соня.

Мы помолчали секунды четыре и сделали вид, что всё в порядке. Всё было не в порядке.

Я смотрела на тюбики и думала: сестра посмотрела на меня, свою сестру, и решила подарить не духи, не платок, не что-то красивое и бесполезное, а напоминание о том, кем я не стала.

— Ты считаешь, что я зря прожила жизнь, — сказала я.

За столом стало тихо. Именно так — не пауза, а тишина, в которой слышно, как тикают часы в коридоре.

— Господи, нет, — Соня выглядела искренне удивлённой. — Я считаю, что ты двадцать пять лет разбрасывала себя по частям, и никто не заметил. Кроме меня.

— Можно подумать, ты заметила.

— Я заметила, когда тебе было девятнадцать и ты вынесла на помойку пакет с красками, потому что мама заболела и «стало не до глупостей». Мне было тринадцать. Я этот пакет достала.

Она наклонилась и вытащила из-под сертификата сложенный вчетверо лист.

Мой рисунок. Дом напротив нашего, с кривым забором, углём на обороте обоев. Он был порван пополам и склеен скотчем, и скотч уже пожелтел.

— Он лежал у меня в книге, — сказала Соня. — Двадцать восемь лет. Я его никому не показывала, потому что ты бы его выбросила.

Муж убрал руку с моей и очень тихо сказал:

— Я его видел. Он у меня в гараже, в ящике с инструментами. Года три уже. Не знал, что с ним делать.

— Ты знал, — сказала я.

— Знал, — согласился он. — Но решил оставить.

Я держала лист и чувствовала, как горит лицо — не от обиды, а от стыда. За то, что двадцать восемь лет считала себя женщиной, которая просто хорошо справляется со своими обязанностями.

— И что мне теперь, ехать? — спросила я.

— Можно и поехать, — Соня пожала плечами. — Именно это я и предлагаю.

— А если у меня ничего не получится?

— Тогда вернёшься и снова будешь разбирать шкаф, — сказала она. — Шкаф никуда не денется.

Я посмотрела на неё. Потом на рисунок. Потом на тюбики — двенадцать цветов, целлофан, на котором уже осел слой пыли от долгого лежания на полке в магазине.

— Когда начинается? — спросила я.

— Двенадцатого октября.

— А сегодня какое число?

— Сегодня восьмое октября, — сказала она. — Ты еще успеваешь

Я засмеялась — впервые за вечер, и как-то неожиданно для себя.

— Отлично, — сказала я.

— Вот и я так подумала, — согласилась Соня и потянулась за бутылкой. — Можем отметить?

Я открыла один тюбик — кадмий, тяжёлый, яркий, с запахом, который я не чувствовала почти тридцать лет и который, оказывается, никуда не делся.

— Можем, — сказала я. — Только теперь мне придётся всю ночь думать, что я нарисую.

— Нарисуешь кривой забор, — сказала сестра. — Для начала сойдёт.