Тридцать пять лет я слышала только «сойдёт». А потом выяснилось, что папа умеет говорить ласково. Просто не мне

мнение читателей

Всю жизнь я была уверена, что отец не умеет говорить ласково. Он из тех мужчин, которые любят делами: починил, привёз, решил. Слова — не его язык. Я это приняла, встроила в картину мира и жила спокойно.

Потом папа вышел на пенсию и завёл пчёл.

Ему шестьдесят четыре года. Бывший инженер-строитель, человек немногословный и последовательный. Хорошие оценки в школе: «Нормально, так и должно быть». Красный диплом: «Пойдёт, теперь работу найди». Повышение: «Сойдёт, смотри не расслабляйся». Высшая похвала в нашей семье звучала как «сойдёт».

Мама объясняла одинаково: папа так устроен, посмотри, как он каждые выходные приезжает проверить, всё ли у тебя в порядке. Я смотрела и соглашалась.

О пчёлах я узнала по телефону.

— Пап, ты серьёзно? Пчёлы?

— Серьёзно. На пенсии скучно.

— Мог бы записаться в бассейн.

— В бассейне хлорка. А в улье семья живая.

Я положила трубку и почему-то рассмеялась.

Через месяц я приехала в деревню. Папа стоял в саду в белой сетке на голове, с дымарём в руке. Вокруг него кружились пчёлы, а он разговаривал с ульем так, как я никогда не слышала.

— Ну что вы, красавицы мои. Тихо, тихо. Не злимся.

Я остановилась у калитки.

— Пап, ты с ними разговариваешь?

— А как же. Они чувствуют.

— И что говоришь?

— Разное. Что погода хорошая. Что работницы молодцы. — Он поднял рамку, осмотрел соты. — Вот эта семья лучшая в саду. Умница.

Умница. Слово прозвучало так тепло, что у меня встал ком в горле.

Вечером за ужином он снова говорил с пчёлами через окно, и мама улыбалась в тарелку.

— Ира, ты чего такая? — спросила она.

— Ничего. Просто странно.

— Что странно?

— Что он умеет так говорить. Он знает эти слова.

Папа услышал и поднял глаза.

— Какие слова?

— Ласковые.

— Борщ хороший? — спросил он, будто не расслышал.

— Хороший, пап.

— Сойдёт?

Он сказал это без иронии. И в этом была вся наша жизнь.

Я доела и ничего не добавила. Ночью я долго не спала.

Через неделю позвонила мама.

— Ира, ты не обижайся на него.

— Я не обижаюсь.

— Он весь вечер молчал, потом спросил, говорил ли он тебе когда-нибудь что-нибудь хорошее.

— И что ты сказала?

— Сказала правду, что не говорил.

Пауза.

— А он знаешь что ответил? «Я думал, она и так знает».

— Мам, а тебе он говорил?

Она засмеялась.

— Мне — «нормально». Тридцать восемь лет «нормально».

Разговор случился в субботу. Мама ушла к подруге и мы остались вдвоём. Папа чинил рамку в сарае, я сидела на перевёрнутом ящике.

— Пап, можно я скажу, а ты не будешь сразу отвечать?

Он кивнул, не оборачиваясь.

— Я всю жизнь думала, что ты не умеешь говорить ласково. Мама так объясняла и я верила.

— Ну.

— А потом появились пчёлы. И оказалось, что умеешь. «Красавицы мои», «умницы». Ты говоришь это легко, каждый день. А мне за тридцать пять лет не сказал ничего похожего.

Он отложил молоток.

— Ира.

— Я не прошу оправдываться. Просто странно узнать в тридцать пять, что ты такие слова знаешь. Просто не мне.

— Я не знал, что тебе это важно.

— Ты не спрашивал.

— Нет, не спрашивал.

Он сел на лавку и сцепил руки.

— С пчёлами проще, — сказал он тихо. — Они не оценивают.

— Ты боялся, что я оценю?

— Наверное. Привык держать всё правильно. Ты всегда была серьёзная. С тобой всегда надо было правильно.

— Пап, я не требовала правильного. Никогда.

— Я знаю. Это я сам так решил.

Вдалеке жужжали пчёлы. Лицо у него было растерянное, как у человека, который вдруг понял, сколько времени прошло.

— Ты хорошо выглядишь сегодня, — сказал он наконец. Неловко, будто произносил слова на непривычном языке.

Я засмеялась. Не обидно, потому что это было так по-папиному, осторожно и неуклюже.

— Спасибо.

— Куртка красивая.

— Ты замечаешь куртки?

— Иногда.

Он чуть улыбнулся, как умеет.

В августе он привёз мне банку мёда. Трёхлитровую, тёмную, с крышкой, затянутой марлей.

— Пап, куда столько?

— Ешь. Своё, не магазинное.

— Спасибо.

Потом сказал:

— Это с третьего улья. Я его отдельно держу, там самые сильные.

— И что это значит-то?

— Что я для тебя не пожалел.

И пошёл к машине, не оборачиваясь.

Пчёлы по-прежнему получают от него больше ласковых слов, чем я. Это не изменилось и, наверное, не изменится. Но кое-что всё-таки изменилось.

В прошлый приезд я уже стояла в прихожей и надевала пальто. Папа вышел проводить, молча стоял рядом. Когда я открыла дверь, он сказал мне в спину:

— Ты молодец, Ир.

Я обернулась.

— За что?

— Вообще, — сказал он. — Молодец.

Я вышла на лестницу и поняла, что улыбаюсь. Не потому что получила то, чего хотела всю жизнь. Просто папа попробовал.

В рубрике "Мнение читателей" публикуются материалы от читателей.