Тридцать пять лет я слышала только «сойдёт». А потом выяснилось, что папа умеет говорить ласково. Просто не мне
Всю жизнь я была уверена, что отец не умеет говорить ласково. Он из тех мужчин, которые любят делами: починил, привёз, решил. Слова — не его язык. Я это приняла, встроила в картину мира и жила спокойно.
Потом папа вышел на пенсию и завёл пчёл.
Ему шестьдесят четыре года. Бывший инженер-строитель, человек немногословный и последовательный. Хорошие оценки в школе: «Нормально, так и должно быть». Красный диплом: «Пойдёт, теперь работу найди». Повышение: «Сойдёт, смотри не расслабляйся». Высшая похвала в нашей семье звучала как «сойдёт».
Мама объясняла одинаково: папа так устроен, посмотри, как он каждые выходные приезжает проверить, всё ли у тебя в порядке. Я смотрела и соглашалась.
О пчёлах я узнала по телефону.
— Пап, ты серьёзно? Пчёлы?
— Серьёзно. На пенсии скучно.
— Мог бы записаться в бассейн.
— В бассейне хлорка. А в улье семья живая.
Я положила трубку и почему-то рассмеялась.Через месяц я приехала в деревню. Папа стоял в саду в белой сетке на голове, с дымарём в руке. Вокруг него кружились пчёлы, а он разговаривал с ульем так, как я никогда не слышала.
— Ну что вы, красавицы мои. Тихо, тихо. Не злимся.
Я остановилась у калитки.
— Пап, ты с ними разговариваешь?
— А как же. Они чувствуют.
— И что говоришь?
— Разное. Что погода хорошая. Что работницы молодцы. — Он поднял рамку, осмотрел соты. — Вот эта семья лучшая в саду. Умница.
Умница. Слово прозвучало так тепло, что у меня встал ком в горле.
Вечером за ужином он снова говорил с пчёлами через окно, и мама улыбалась в тарелку.
— Ира, ты чего такая? — спросила она.
— Ничего. Просто странно.
— Что странно?— Что он умеет так говорить. Он знает эти слова.
Папа услышал и поднял глаза.
— Какие слова?
— Ласковые.
— Борщ хороший? — спросил он, будто не расслышал.
— Хороший, пап.
— Сойдёт?
Он сказал это без иронии. И в этом была вся наша жизнь.
Я доела и ничего не добавила. Ночью я долго не спала.
Через неделю позвонила мама.
— Ира, ты не обижайся на него.
— Я не обижаюсь.
— Он весь вечер молчал, потом спросил, говорил ли он тебе когда-нибудь что-нибудь хорошее.
— И что ты сказала?
— Сказала правду, что не говорил.
Пауза.
— А он знаешь что ответил? «Я думал, она и так знает».
— Мам, а тебе он говорил?
Она засмеялась.
— Мне — «нормально». Тридцать восемь лет «нормально».
Разговор случился в субботу. Мама ушла к подруге и мы остались вдвоём. Папа чинил рамку в сарае, я сидела на перевёрнутом ящике.— Пап, можно я скажу, а ты не будешь сразу отвечать?
Он кивнул, не оборачиваясь.
— Я всю жизнь думала, что ты не умеешь говорить ласково. Мама так объясняла и я верила.
— Ну.
— А потом появились пчёлы. И оказалось, что умеешь. «Красавицы мои», «умницы». Ты говоришь это легко, каждый день. А мне за тридцать пять лет не сказал ничего похожего.
Он отложил молоток.
— Ира.
— Я не прошу оправдываться. Просто странно узнать в тридцать пять, что ты такие слова знаешь. Просто не мне.
— Я не знал, что тебе это важно.
— Ты не спрашивал.
— Нет, не спрашивал.Он сел на лавку и сцепил руки.
— С пчёлами проще, — сказал он тихо. — Они не оценивают.
— Ты боялся, что я оценю?
— Наверное. Привык держать всё правильно. Ты всегда была серьёзная. С тобой всегда надо было правильно.
— Пап, я не требовала правильного. Никогда.
— Я знаю. Это я сам так решил.
Вдалеке жужжали пчёлы. Лицо у него было растерянное, как у человека, который вдруг понял, сколько времени прошло.
— Ты хорошо выглядишь сегодня, — сказал он наконец. Неловко, будто произносил слова на непривычном языке.
Я засмеялась. Не обидно, потому что это было так по-папиному, осторожно и неуклюже.
— Спасибо.
— Куртка красивая.
— Ты замечаешь куртки?
— Иногда.
Он чуть улыбнулся, как умеет.
В августе он привёз мне банку мёда. Трёхлитровую, тёмную, с крышкой, затянутой марлей.
— Пап, куда столько?
— Ешь. Своё, не магазинное.
— Спасибо.
Потом сказал:
— Это с третьего улья. Я его отдельно держу, там самые сильные.
— И что это значит-то?
— Что я для тебя не пожалел.
И пошёл к машине, не оборачиваясь.
Пчёлы по-прежнему получают от него больше ласковых слов, чем я. Это не изменилось и, наверное, не изменится. Но кое-что всё-таки изменилось.
В прошлый приезд я уже стояла в прихожей и надевала пальто. Папа вышел проводить, молча стоял рядом. Когда я открыла дверь, он сказал мне в спину:
— Ты молодец, Ир.
Я обернулась.
— За что?
— Вообще, — сказал он. — Молодец.
Я вышла на лестницу и поняла, что улыбаюсь. Не потому что получила то, чего хотела всю жизнь. Просто папа попробовал.
Комментарии
Добавление комментария
Комментарии