В семнадцать мать привела мне брата и исчезла. Я получила ребёнка раньше, чем аттестат

— Ира, открой, это я, — мама стояла на пороге с ребёнком. — Знакомься, это Тёма. Твой брат.

Мне было семнадцать. Я готовилась к выпускным экзаменам и заваривала чай.

— Какой брат? — Славин сын. — Она поправила на ребёнке шапку. — Его мать уехала. Сказала, что так ему будет лучше.

Мальчику было три года. Он стоял в огромной, не по размеру, куртке и молчал.

— А Слава где? — На работе. Вернётся. — Мама прошла в комнату, будто это была её квартира. — Ира, поживи с ним недельку, мне надо решить один вопрос.

Неделя закончилась тем, что мама перестала звонить.

Я выросла в этой трёхкомнатной квартире с бабушкой, потому что мама «устраивала личную жизнь». Она уходила на две недели и возвращалась с новым дядей — с цветами, с обещанием «всё будет по-другому». Дяди менялись: дядя Петя, дядя Коля, дядя Слава. Слава задержался дольше всех.

Бабушка называла это «Валькиными командировками» и плевалась. Она покупала мне то колготки, то тетради, то ботинки.  Пенсии на все не хватало.

В тот ноябрь бабушка позвонила Славе сама.

— Слава. У тебя сын тут живёт. Ты в курсе? — Тамара Петровна, я вам деньги привозил. — Мне не деньги нужны. Приезжай и забери ребёнка.

Он приехал через день — уставший, в рабочей куртке, с запахом солярки. Сел на табуретку, посмотрел на Тёму.

— Ира, у меня вахта. Три месяца там, месяц здесь. Его мать устроила новую жизнь, я ей не судья. Я не могу его взять. — Тогда зачем вы его завели?

Он долго молчал. Потом достал из кармана конверт и положил на тумбочку.

— Здесь двенадцать тысяч. Каждый месяц буду присылать деньги. Если надо больше — звоните.

Так у меня появился ребёнок. В семнадцать лет.

Я поступила в педагогический колледж — не из любви к педагогике, а потому что он был рядом с домом. Устроилась нянечкой в садик и Тёму взяли в тот же садик: за это я мыла полы в двух группах.

Бабушка умерла в феврале, когда я была на третьем курсе. Инсульт, четыре дня в реанимации, и всё это время она держала меня за руку и просила:

— Прости меня, Ирка. Прости, что не отдала тебя в интернат. Может, тебе бы там лучше было. — Ба. — Прости, что я тебя одну с ним оставила. — Бабушка, ты ничего не оставила. Ты меня вырастила.

Она умерла ночью. Я вышла в коридор, села на пол и сидела пока не пришла медсестра.

Мама приехала на похороны. Рыдала, рвала на себе шарф, говорила, что «всё не так сделала». Потом продала бабушкину квартиру, оставила мне часть денег и уехала. Оказалось — в Адлер. Там у неё был новый муж и «новое женское счастье».

Мы с Тёмой переехали в съёмную однушку. Слава платил исправно, приезжал раз в месяц, водил его в парк на карусели и я не могла на него злиться — он был единственный взрослый в моей жизни, который делал то, что обещал.

А потом Тёма пошёл в школу и в первый же день подрался.

— Ирина Александровна, — сказала мне классная, — мальчик говорит, что его мама умерла. Это правда? — Нет, мама жива. Просто её нет.

Я тогда впервые задумалась, правильно ли я пошла учиться на педагога?

В двадцать шесть поступила на юрфак, заочно, и ушла из садика в юридическую контору — сначала секретарём, потом помощником. Специализировалась на семейных делах, потому что больше ни в чём не разбиралась так, как в этом.

Сейчас я веду дела о лишении родительских прав. За восемь лет — сто девяносто три дела. В тридцати двух дети вернулись домой. В остальных — в интернат, к родственникам, в приёмные семьи.

— Ирина Александровна, — спросила меня в прошлом месяце молоденькая стажёрка, — а как вы решаете кого защищать? Каждая мать говорит, что её оклеветали. — Я не решаю. Я смотрю, что она сделала за последние полгода. — А если она плакала? — Все плачут. — Я закрыла папку. — Я тоже плакала. Это не считается.

Тёме в этом году двадцать два. Заканчивает политех, работает, снимает с девушкой квартиру в другом районе, звонит мне каждое воскресенье и советуется по любому поводу — вплоть до того, какое молоко покупать.

Мама написала в прошлом году. Коротко: «Ира, я болею. Можно я приеду?» Я ответила через неделю: «Приезжай».

Она сидела на моей кухне, постаревшая и очень маленькая, и всё время извинялась. Я налила ей чай и слушала.

— Я же не со зла, Ир. Я просто всё время думала, что вот-вот начнётся настоящая жизнь. — Я знаю. — Ты меня ненавидишь? — Нет. — Это была правда. — Просто ты больше не мой самый близкий человек. Так бывает.

Она уехала в тот же день. Мы переписываемся по праздникам.

В марте я вела дело одной женщины, у которой забрали двоих детей. Она плакала: «Вы же женщина, вы же мать, вы понимаете». Я смотрела на неё — тридцать четыре года, светлые волосы, аккуратный маникюр. А я ее и правда понимала именно поэтому не поверила.