Я нашла дочери идеального мужа. Теперь она меня ненавидит

Моя Ксюша семь лет прожила с Димой. Не жила, а порхала: то у меня на диване, то у друзей, то в его мастерской на матрасе. Художник, свободный, как ветер. Я смотрела на него и понимала: опорой этот человек не станет никогда.
 
— Ксюша, тебе уже тридцать, — говорила я. — Ну сколько можно?
— Мам, нам хорошо.
— Хорошо — это когда есть муж, дом, дети. А не чемоданное настроение.
— У нас есть дом. Это наша мастерская.
— Мастерская — это сарай с краской! — не выдержала я. — А если ты заболеешь? А если он уйдёт?
 
Она отмахивалась. А я не спала ночами: единственна дочь, а она тратит молодость на человека без профессии и без планов на жизнь.
 
Сергея я нашла сама. Сын моей коллеги, инженер, своя квартира, машина, спокойный, вежливый. Я позвала обоих «на пирог» — и всё завертелось.
 

— Ты меня с кем-то хочешь свести, — сказала Ксюша на следующий день.
— Просто познакомить, он человек из хорошей семьи.
— Мам, у меня есть Дима.
— А у меня есть тебе забота. Имей совесть, Ксения.
 
Полгода я мягко, но настойчиво возвращала её к этому разговору. Сергей звонил, приезжал, чинил мне розетки, возил её в театр. Ксюша мрачнела, но ездила. А потом пришла и сказала с порога:
 
— Я рассталась с Димой.
— Вот и правильно, — выдохнула я. — Наконец-то взялась за голову.
— Ты рада, да?
— Я счастлива.
— Я тебе этого никогда не забуду, — сказала она тихо. — Никогда.
 
Я тогда не поняла этих слов. Свадьбу играли скромно. Ксюша в белом платье была очень красивая и очень тихая. Я решила — волнуется.
 
Прошло два года. Дом у них просто картинка: чисто, дорого, всё по местам. Только смеха нет. Захожу — Сергей как всегда вежлив: «Галина Петровна, чай?» Ксюша сидит с телефоном и почти не разговаривает. Я спрашивала про внуков — она переводила тему.
 

— Серёжа, — спросила я его однажды на кухне, — она счастлива?
Он пожал плечами:
— А что такое счастье, Галина Петровна? Мы не ссоримся. Наверное, это и есть счастье.
 
И тут я не выдержала. Завела разговор про ребёнка, про возраст, про то, что время уходит. Говорила ласково, но твёрдо: рожать надо, пока здоровье есть.
 
— Мама, остановись, — сказала Ксюша. — Ты серьёзно считаешь, что имеешь право это обсуждать?
— Я хочу, чтобы ты жила как человек! У тебя семья, муж, чего тебе ещё?
— Я тебя не просила ничего устраивать! — она встала так резко, что чашка звякнула. — Ты мне жизнь сломала. Понимаешь?
— Я?! Я тебе дала мужа, квартиру, будущее!
— Ты мне дала комнату с чужим человеком. И называешь это заботой.
— Дима бы тебя бросил! Такие, как он, всегда бросают!
— Дима меня любил, а я его предала. Из-за тебя. Я его до сих пор во сне вижу.
 
Я стояла и не могла вымолвить ни слова. В голове стучало: я же хотела как лучше. Одна её растила, всё отдала — каждую копейку, каждую бессонную ночь.
 
— Ксюша, я тебе не враг...
— Я знаю, ты просто ни разу не спросила, чего хочу я. Ни разу за тридцать лет.

 
Она уехала к Сергею на дачу,а я осталась стоять посреди их гостиной, где всё было правильно — обои, шторы, вазы, — и ни одной вещи, которую она выбрала бы сама.
 
С тех пор мы видимся раз в месяц, и она говорит со мной, как с чужой, — ровно и вежливо. «Как ты, мам?» — «Нормально». Я звоню, она отвечает коротко. Я спрашиваю, не собираются ли они разводиться. Она отвечает: «Это моя жизнь».
 
И вот я сижу на своей кухне, где всё, что у меня есть, — чёрно-белая фотография, на которой ей шесть лет, и думаю: может, надо было молчать? Стоять рядом и смотреть, как она живёт своей, неправильной, но своей жизнью? Но как молчать, если это твоя дочь? Как смотреть, как она тратит себя на человека, который не может дать ей ничего?
 
Мне пятьдесят восемь лет. Я всю жизнь боялась одного: что моя девочка останется одна и без защиты. Я так старалась её от этого уберечь, что сама завела её в пустой, аккуратный и бессмысленный дом. И теперь вместо благодарности получаю вежливость.
 
Разве я не имела права хотеть ей лучшего?
 
Или я всё это время думала не о ней, а о себе — о том, как мне будет спокойней?
 
Ответа у меня нет. Знаю только одно: в её доме всё аккуратно, всё правильно — и не слышно ни одного смеха.