Я решил, что мы стали чужими. Выяснилось, что чужим стал только я

В тот вечер я нёс домой двести афиш. Тридцать шесть лет, и впервые моё имя было напечатано на бумаге — внизу, мелким шрифтом.

— Смотри. — Я положил пачку на стол. — Восемнадцатое, играет в «Ключе». Вход триста рублей.

Оля вытерла руки о полотенце, посмотрела на меня пять секунд.

— Красиво. Сколько стоили?

— Четыре тысячи.

— Серёж, ты их взял из конверта, где мы откладывали на лечение зубов Маринке?

Я не ответил и она всё поняла.

Я ремонтирую духовые инструменты. Двенадцать лет, мастерская на первом этаже, рядом с ломбардом. Работа скучная, стабильная и не имеет никакого отношения к тому, чем я хочу заниматься. Вечерами играю. Каждую субботу — в «Ключе», за три тысячи с человека, из которых половина уходит на аренду.

Оля работает в аптеке. Восемь лет: смены, очередь, старухи, которые спрашивают, почему подорожали капли.

Я тогда решил, всё, пора что-то менять.

— Оля, надо поговорить.

— Хорошо. — Она села напротив.

— Мы стали чужими. Ты говоришь только про работу и про счета. Я больше не могу.

— Ясно.

— Давай разведёмся.

Она кивнула. Потом принесла из ящика лист и ручку.

— Давай по делу, чтобы дважды не пересчитывать. Квартира. Взнос был мой, с продажи маминой комнаты — семьсот сорок тясяч. За шесть лет погасили ещё четыреста двадцать, пополам. Ты хочешь её оставить?

— Да.

— Тогда отдаёшь мне семьсот девяносто. Или продаём и делим.

— Ты серьёзно сейчас считаешь?

— Я всегда считала, Серёж. Просто ты не замечал. — Она подняла голову. — Мойка на кухне, которую ты купил и не подключил, — забирай, мне не нужна.

— Какая ты…

— Какая?

— Меркантильная.

— Возможно, — согласилась она. — Но квартиру-то просишь ты.

Я собрал вещи за сорок минут. Пять сумок, саксофон и усилитель.

— Ты даже не плачешь, — сказал я.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что я плакала полгода, а ты просто не приходил в это время домой.

Я поехал к сестре.

 

Наташа снимает трёшку, у неё двое мальчишек и работа в две смены. Она выделила мне диван и сразу сказала:

— Пятнадцать тысяч рублей. И посуду моем по очереди.

Первый месяц был даже весёлым. Я приходил ночами, вечером мы играли до трёх, я выкладывал сторис с подписью «работаем».

А потом кончились деньги.

— Ты бы нашёл что-нибудь, — сказала Наташа в сентябре, вытирая со стола сок. — Не бросишь музыку - плати за диван.

— У меня репетиции.

— У меня две смены. Твои репетиции — это хобби, за которое я плачу из своего кармана.

— Нельзя всё мерить деньгами.

— Можно. Деньги меряют деньгами.

В октябре я вернулся в мастерскую. Тогда впервые подумал, что не так уж плохо всё это было — ужин, тишина, кто-то рядом, кто никогда не спрашивает, когда ты станешь известным.

Оля не спрашивала. Она спрашивала другое: «Ты поел?» и «У тебя рука болит?»

В декабре я пошёл забирать вещи. Саксофон взял, а пластинки — нет.

Оля открыла сразу. Стрижка новая, свитер светлый, и лицо — не то лицо, что было раньше.

— Привет. — Она посторонилась. — Проходи.

В коридоре пахло борщом. Из кухни вышел мужчина лет сорока пяти, в рабочей куртке, с разводным ключом.

— Виктор, — представился он и вышел.

— Он что тут делает?

— Кран на кухне. Тот, что тёк два года.

— Я его сам собирался.

— Ты его собирался два года, Серёж.

Я стоял в своей бывшей прихожей и держал пачку пластинок.

— Оля, а если я вернусь?

— Куда?

— К тебе.

— Нет. — Она сказала это спокойно, как «нет, спасибо, я уже поела». — Место занято, но это не главное.

— А что главное?

— То, что я не хочу возвращаться туда, где моего мужа нет дома до полуночи, а деньги есть только на его афиши.

— Я изменился.

— Знаю, ты вернулся в мастерскую. — Она улыбнулась. — Только, Серёж, изменился не ты один.

Из кухни вышел Виктор:

— Оль, вода пошла. Проверь.

Она ушла. Я постоял ещё минуту, взял пластинки и вышел.

В марте я играл в «Ключе». Народу было четырнадцать человек. Среди них — Наташа с мальчишками и Оля. Одна, у стены.

— Пришла?

— Пришла. — Она подняла стакан с соком. — Я всегда говорила, что ты хорошо играешь.

— И всё?

— И всё.

Я потом много думал про эту фразу. Я-то считал, что «хорошо играешь» — это пропуск. А это была оценка. Просто оценка, не обещание.

Развелись мы в феврале, тихо, без суда. Квартиру я оставил ей и получил свою половину деньгами — расчёт вышел честный.

На эти деньги я купил студию в подвале на Садовой. Там теперь мастерская. Я ремонтирую и играю.

Иногда приходят пацаны, приносят кларнеты, у которых не стоитвторая октава. Я говорю им одно и то же: «Настроить можно многое. Главное — не перетянуть струну».

Это, кстати, я не про струны. Это я так о том, что и не решился сказать вслух восемь лет назад.